Живопись. Собрания музеев, национальных галерей Живопись


Гюстав Моро. «Видение. (Танец Саломеи)». Ок. 1876 г. Холст, масло. 54 х 44,5 см. Художественные музеи Гарвардского Университета. Музей Фогга. Кембридж. Массачусетс. Посмертный дар Гренвиля Л. Уинтропа

«Бремя белого человека», когда-то так бодро и с такой жестокостью подхваченное строителями империи, теперь становилось невыносимым. В картинах итальянских и нидерландских художников, современников Дюрера, нельзя отыскать ключ к их субъективной духовной жизни; в произведениях Джанбеллино, Рафаэля или Герарда Давида почти все исчерпывается отношением к объективным художественным проблемам, которые были едиными для всех художников их времени и страны.

Набиды. Символисты, ставшие последователями Гогена, именовали себя «набидами» — от древнееврейского слова «наби» — «пророк». Они не дали миру ярких талантов, но отличались умением обосновать и изложить теорию постимпрессионизма. Заявлению одного из них — Мориса Дени — суждено было стать первым краеугольным камнем в теории художников-модернистов XX века: «Картина, что бы она ни изображала — боевого коня, обнаженную натурщицу, какой-то анекдот — прежде всего — плоская поверхность, покрытая красками, наложенными в определенном порядке». Кроме того символисты пришли к выводу, что в работах некоторых мастеров прошлого — наследников романтизма — так же, как в их собственных, свое, внутренее видение возобладало над стремлением передать реальность.

Моро. К символистам принадлежал и живщий уединенной отшельнической жизнью Гюстав Моро (1826-1898) — поклонник Делакруа. Мир, созданный фантазией Моро, имеет много общего с грезами о средневековье некоторых английских прерафаэлитов. Картина «Видение» (илл. 397) написана на одну из его любимых тем — танцующей Саломее видится окруженная ослепительным сиянием голова Ионна Крестителя. Чувственность схожей с одалиской Саломеи, поток крови из отрезанной головы, таинственность места действия, напоминающего скорее экзотический храм, чем дворец царя Ирода — все это отражает тяготение к пышности и жестокости Востока, столь милых романтическому воображению, и к тому же как бы придает реальность сверхъестественному.

Моро достиг известного признания лишь в конце жизни, когда его манера вдруг оказалась созвучной времени. Последние шесть лет он даже был профессором в консервативной Ecole des Beaux- Arts, сменившей созданную при Людовике XIV государственную академию искусств (см. стр. 320—31). Сюда он привлек многих, наиболее одаренных студентов, в том числе и будущих модернистов Анри Матисса и Жоржа Руо.


Вернуться на Главную